Ё-вин (e_vin) wrote,
Ё-вин
e_vin

На той Гражданской

Окончание отчета, наконец-то.


начало здесь
продолжение здесь
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. 1919 И ЭПИЛОГ.

Гринштейн, сначала похваливший Марию за ночное задание, потом поставил на вид, что дело со складом до сих пор не закончено, а Зыгин до сих пор занимает камеру. Проснувшись (как будто не спала вовсе) и наскоро выпив стакан чаю, Мария с папиросой сидела над протоколами допросов.

Агитхудожника они отпустили еще вчера. С помощником Зыгина дело оказалось серьезней, чем саботаж - обнаружились ниточки, судя по которым, помощник Зыгина являлся белым шпионом. Шпионом в дальнейшем будет заниматься Воронин и его контрразведка, но Зыгин с его фальшивым паспортом, продолжал упорствовать и убеждал, что паспорт был необходим исключительно для того, чтобы наладить для РККА поставки патронов по нелегальным каналам из Державина. С патронами действительно дело обстояло катастрофически, они были наперечет и выдавались поштучно. Конечно же, и наличия второго паспорта достаточно для расстрела, но Марии хотелось понимать, что она сделала все, что могла, и она санкционировала применение к Зыгину допроса с пристрастием.

Чем, чем мы отличаемся от них, думала Мария. Что сделало нас такими? Как можно жить после того, что мы делаем ежечасно? Что чувствовала Клавдия, выстрелившая взятому позавчера белогвардейцу в затылок? Что чувствует Воронин с его офицерским происхождением, когда становится перед необходимостью применить дознание к молодой девушке?

Недавно Воронин отказался применять допрос с пристрастием к арестованной по обвинению в шпионаже медсестре. Он отпустил ее под каким-то предлогом, то ли перевербовав, то ли установив слежку, но Мария понимала, что послужило настоящей причиной. У Воронина имелась своя ахиллесова пята, которую он пытался скрывать от собственных товарищей по оружию. Он просто не мог совершать некоторые вещи, совершать которые было необходимо. Позорная слабость. Мария встала и вошла в кабинет. К черту все, в расход Зыгина.

Допрос вел Раскин. Прохор, разглядывая сбитые костяшки пальцев, придерживал Зыгина на табуретке, который был уже маловменяем и мог только выкрикивать: «Расстреливай! Ну, расстреливай, сволочь!»
- Заканчивай, Раскин, и во двор его. Хватит с ним возиться.

Лицо революции прекрасно и страшно одновременно. Она сама – Страшный Суд, на котором не останется ничего сокрытого. Революция – свет, который освещает самые темные, самые скрытые уголки человеческой души, обнажает самую глубокую суть, открывает человека насквозь, выворачивая его до дна.

Их, чекистов, не любят даже свои. Это было тяжелее всего. Понимать, что те самые товарищи, с которыми на войне приходилось делить шинель, миску, последние патроны, - теперь глядят косо и сплевывают за спиной: ЧеКа, «кожанки», крысы. Многие красноармейцы откровенно презирали чекистов. На передовой совершенно ясно, где враг и что нужно делать – стреляй, глядя в глаза, не думай больше ни о чем, за тебя решает приказ командира. Чекистам приходилось бороться с тайным врагом, постоянно находясь перед выбором и неся ответственность за чужие жизни. Этот груз ответственности был так тяжел, что не многие находили силы его нести. А тем, кто находил эти силы, приходилось менять себя. Иначе невозможно было жить.

Мария была свидетельницей, как Юрген Турвалло, простой надежный парень, угощая кашей задержанных без документов цыган, рассказывал им попутно, как они вдвоем с каким-то своим товарищем, еще в Латвии, пришли арестовывать зажиточного крестьянина.
- Мы его жену поймали, - рассказывал он с тягучим, успокаивающим акцентом, - Приставили пистолет к голове и стоим перед дверью. Жена говорит мужу, дескать, открывай, это я. А он открывает дверь – и вилами сразу как ударит! И жену насмерть, и Якко! Ну как же так можно, собственную жену вилами?
И Турвалло действительно искренне недоумевал, как можно убить собственную жену вилами, но ему и в голову не приходило увидеть что-то ненормальное в их собственных действиях.

- А мне повезло, я его застрелил, - завершил он рассказ. – Да вы ешьте, остынет же.

***

Мария с Абрамцевым стояли на улице, спускавшейся к реке.
- Спасибо, что согласились встретиться, - сказал Абрамцев.
Мария молча смотрела на него.
- Мне некуда идти, - сказал Абрамцев. – Я не могу.
- Не можете? – сквозь зубы сказала Мария. – Вы хоть знаете, как это, когда некуда идти?
- Я… - Абрамцев опустил голову. – Я должен остаться.
- Вы знаете, что будет.
Опять молчание.
- Расскажите мне… - неожиданно для самой себя сказала Мария. – Расскажите, что было потом. После нашей последней встречи. В Луганске.
- Когда вы… - Абрамцев запнулся, подбирая слово. – Ушли?
- Да, когда я ушла.
- Был трибунал.
- Хорошо. Я хотела этого.
Абрамцев усмехнулся.
- Карьера полевого офицера для меня была кончена. А со штабной простился еще раньше, после побега Григорьева.
- Что?
- Потом…
- Повторите, - перебила Мария, чувствуя, как срывается дыхание. – Повторите еще раз.
- Что повторить?
- Вы… сказали… после побега… повторите же!
- Побега Григорьева, - повторил Абрамцев. – Вы про это?
- Я не понимаю… - прошептала Мария. – Я… он… разве?...
- Господи, - в глазах Абрамцева мелькнуло осознание. – Вы… вы не знали?
- Нет… Говорите, пожалуйста…
- Я же обещал вам. Я не мог не выполнить обещания.
- Но в газетах…
- У меня был друг, с которым мы вместе учились в военной академии. Он занимался контрразведкой. Я пошел к нему, и он согласился помочь – мы же были близкими друзьями… В газетах, разумеется, была ложная информация.
- Боже мой… - тихо сказала Мария. – Абрамцев, скажите – он жив?
- Я не знаю. Я думал... вы знаете…
- Почему вы молчали? Почему вы не сказали мне раньше?
- Я же не видел вас больше. Думал, что вы с ним… с Григорьевым…
- Нет…
Ей не хватало воздуха, хотелось рвануть ворот гимнастерки. Абрамцев говорил что-то еще, но она не слышала. Потом пошла по улице. Обернулась:
- Оставайтесь.

***

Было пусто внутри.
Тысячу раз Мария думала о том, как могло бы сложиться, окажись Алексей жив. Эти слова должны были бы расколоть сердце пополам, но внутри было пусто. Она ничего не чувствовала.

Почему они не встретились? Почему Алексей не нашел ее, почему она никогда больше не услышала о нем? Не знал? Не хотел? Не простил?

Когда-то в детстве папа читал Машеньке аксаковский «Аленький цветочек». Эта сказка завораживала ее. Она заставляла читать ее много раз и каждый раз надеялась, что купеческая дочь успеет вернуться до положенного срока, прозреет козни злых сестер. И хотя Маша знала, что в конце все будет хорошо, но момент, когда безобразное чудище умирало в тоске, обнимая лапами Аленький цветочек – единственное воспоминание о возлюбленной, каждый раз действовал на нее так сильно, что она заливалась слезами от жалости.

И все они, все здесь носили в груди свой собственный Аленький цветочек, и умирали, обняв его, так и не узнав о переведенных часах; умирали разочарованные, чувствуя, как гаснет свет волшебного цветка и в наступающей тьме распадается на обломки прекрасный дворец.

Нет, это неправда. Были другие. Были такие люди, как комполка Куликов, как комиссар Погожев и казак Карев, как комроты Двойра Лихтенштейн, как Воронин, в конце концов – люди, свято верившие в свое дело и готовые умереть ради него. Были красноармейцы – простые мужики с немудрящей жизненной философией, не претендующие ни на какую награду и спокойно уходящие каждый раз туда, откуда могли не вернуться. Были молодые девчонки-медсестры, которые ежедневно рисковали своей жизнью, вытаскивая на себе раненых. Те, кто мок под дождем в окопах, стоял в караулах, ходил в разведку. Красные агенты в Державине, находящиеся ежечасно под ударом. Все они верили, и эта вера поддерживала их даже тогда, когда смерть казалась неизбежной, а победа – невозможной.

Если бы все эти люди могли остаться жить, Мария с радостью согласилась бы умереть. Но это было бы слишком просто. Раньше в ее жизни был хоть какой-то смысл. Теперь – никакого. Если Алексей жив… нужна ли ему клятва, от которой Мария не отступила ни разу за все эти годы?

***

Около заставы Мария столкнулась с комполка, который сказал:
- Мне тут какое-то странное письмо передали, сказали, в ЧК. Только не пойму, кому. У вас вроде нет никого с такой фамилией – Малиновская?
Марию осыпало внезапным морозом. Она осторожно взяла конверт. Буквы расплывались перед глазами. На конверте было написано: «М.Малиновской лично в руки». Обратного адреса не было.
- Это… это кто вам передал, товарищ комполка? – наконец, заговорила она.
- Да цыгане какие-то. Так у вас есть Малиновская? Или ошибка какая-то? Это не вы случайно?
- Нет… не я, - выдавила Мария. – Мы выясним, кому это. Я передам. Спасибо.
Комполка, слегка удивленный, отправился дальше.
Мария шла по улице с письмом в руке как сомнамбула. Потом зашла в ЧК, прошла в пустой кабинет, села за стол.
Из конверта выпала мятая царская десятирублевка.
Мария непонимающе смотрела на нее. Потом перевернула.

Письмо было написано прямо на десятирублевке.
Небрежные каракули, расплывающиеся от влаги. Мария разбирала их по слогам.

Здравствуй, Маша!

Слышал, ты с большевиками сейчас. Легкой смерти ищешь? Не будет тебе счастья.
А.Григорьев.



Она не знала, что теперь делать. Совсем не понимала.
Чувство было какое-то тянущее, цепкое, словно озерный ил. И темно. Это было так непохоже на прежнее – все то, что она вспоминала, когда думала об Алексее. Он не только не простил, он презирал ее. Потому и не попытался разыскать за все эти годы. Потому написал на десятирублевке.

- Ты что тут, Мария? – раздался голос Прохора. Мария сунула письмо в планшет.
- Ничего, товарищ Прохор, - устало сказала она.
- А я это, слышь, на курсы пошел. Учиться грамоте буду. Дело себе придумал – хочу книжку потом написать.
- Это ты хорошо придумал, Прохор.
Прохор помялся и ушел, чувствуя, что Мария не хочет разговаривать.

Значит, Абрамцев не солгал ей. Ни тогда, ни сейчас. Он действительно помог устроить побег Алексею. Почему она была так слепа?

- Товарищ Алексеева, - в кабинет вошел Гринштейн. – Что задумалась? Срочно бери своих орлов и иди арестовывать. У нас только что свидетельница в почтальоне опознала бывшего помещика. Надо брать.
- Что? – Мария вздрогнула. – Кого из них опознала? Анисимова или?..
Она даже не поняла, как опасно прозвучала это уточнение.
- Анисимова. Ну давай уже, иди, время не ждет.

Черт, думала Мария, шагая вместе с Турвалло и Поташевым к почте. Если взять Анисимова, рано или поздно следствию придется обратить внимание и на его помощника. Но не арестовать Анисимова никак невозможно. Нужно как-то предупредить Абрамцева.

Что же она делает? Укрывает вражеского агента. Да, Абрамцев не предавал ее, но он оставался врагом для советской власти, врагом для всех тех, кто доверял ей, Марии Алексеевой, как боевому товарищу. Но выдать его она не могла. Теперь не могла. Ничего поделать с этим было нельзя. Как же это случилось с тобой, товарищ Алексеева?

Они вошли на почту. Оба, и Анисимов и Бортников, были здесь. Больше всего Мария боялась, что Абрамцев, увидев группу задержания, решит, что она передумала и пришла арестовывать его. Поэтому, поймав вопросительный взгляд Абрамцева, она чуть заметно качнула головой.
- Гражданин Анисимов? – сухо сказала Мария. – Пожалуйста, пройдемте с нами.
- Пройдемте, - легко согласился Анисимов. То ли он не понимал, что это арест, то ли не видел смысла возмущаться.

Анисимова повели в УЧК. На середине дороги Мария скомандовала:
- Ведите его, товарищи, у меня еще небольшое дело есть.
Она вернулась к почте.
- Анисимов арестован, его опознали как бывшего помещика, - торопливо говорила она Абрамцеву, - Вы знали, кто он?
- Я не знал, - изумленно сказал Абрамцев.
- Понимаете, что это для вас значит? Я буду вести это дело. Мне придется в какой-то момент вызвать вас на допрос. Придется проверять ваше происхождение. Молчите, ничего не говорите, главное – не сделайте какой-нибудь глупости. Постарайтесь убедить нас в том, что вы ровным счетом ничего не знаете.
- Но я и так ничего не знаю, - сказал Абрамцев. – Я был с ним мало знаком.
- Это еще хуже. Придется и вас проверять. Проклятье, откуда вы только взялись!..

Она шагала по городской улице.
Город жил своей жизнью. Возле казарм и штаба кипела суета – очевидно, готовилась очередная военная операция. Судя по обрывкам разговора, ожидалось наступление на Державин. На Марию налетела Клавдия Зайцева со стайкой девушек.
- Вот, товарищ Алексеева, - гордо сказала она, - гляди, добровольный рабочий отряд, отправляется на передовую для усиления.
Мария посмотрела на добровольный отряд. Совсем девчонки. Некоторых она знала – встречала во время переписи на свечном заводе. Пистолеты держат неумело. Мария поморщилась. Было ясно, что девчонки отправлялись на верную смерть.

- Иду сопровождать, - сказала Зайцева. – И товарищ Пустота с нами. Бывай, товарищ Маруся.
- Бывайте, товарищи.

***

- Благодарю вас, господин Гринштейн, - вместе с Гринштейном в приемную вошла какая-то дама (отчего-то Марии даже без обращения «господин» стало ясно: дама из Державина).
Дама, хорошо и довольно изящно одетая (Мария, бросив взгляд на свои галифе и заляпанные глиной обмотки, подумала, что вряд ли уже наденет что-нибудь подобное), села за стол в приемной и с любопытством огляделась.
- Товарищ Алексеева, - шепнул Марии Гринштейн, - устрой, пожалуйста, чаю гостье, а?
- Это кто вообще? – хмуро буркнула Мария.
- Врач из Державина. Ты с ней повежливей, ладно? Нужный человек. Я в штаб, скоро вернусь.
Мария принесла чайник, заварку, сахар, молча налила чаю.
- Ой, у вас даже сахар есть? – весело изумилась дама. – Вот спасибо. Я Грушницкая Елизавета Николаевна, врач, а вас как зовут?
- Алексеева, - сказала Мария. – Товарищ. Хотя для вас, наверное, это…
- А можно имя ваше узнать, по фамилии все-таки непривычно как-то.
- Мария. Алексеевна. – отчеканила Мария.
Отчество она сменила вместе с фамилией. Ей не хотелось носить отчество человека, который ради спасения карьеры предал собственную дочь.
- Надо же, - продолжала Грушницкая, - я думала, вы совсем не такие.
- Мы – это кто, красные?
- Вы – чекисты. Я думала, тут зверства происходят какие-то, у нас пропаганда о вас ужасные вещи рассказывает. А ваш Гринштейн вроде бы образованный человек… Может быть, он меня поймет, мне очень, очень нужно поговорить с коллегой, вашим местным врачом… Понимаете, мои исследования…
- У нас нету врача, - буркнула Мария. – Умер от передоза кокаина. Или морфия. Черт разберет.
Ей хотелось своей грубостью показать этой настойчивой женщине, что ее любопытство не слишком уместно.
- Он что, был морфинист? – ахнула дама.
- Понятия не имею.
- Ужасное время. – сказала Грушницкая. – Я вчера в госпитале оперировала и вдруг, вообразите себе, во время операции, как раз когда я вводила дренажную трубку в легкие, отключилось электричество. У меня просто слов нет. Кстати, это ваши меня обеспечили работой. Какие-то ночные диверсанты.
- А, поручик? – криво усмехнулась Мария. – Так он жив остался?
- Да, какой-то поручик. Вы его знаете?
- Да это я его приложила. Ну и он мне память оставил.
Мария коснулась забинтованного плеча.
- Мария Алексеевна, голубушка, вы так больше не делайте, - строго сказала Грушницкая. – Вы даже не представляете себе, какой это был ужас, когда отключили свет. В таких условиях вообще не понимаю, как раненый выжил.

Мария смотрела на эту изящно одетую женщину, аккуратно поставившую на стол медицинский чемоданчик. Она была напоминанием о прошлом, которого не было. И совершенно неожиданно для себя Мария вдруг спросила:
- Скажите, вам не приходилось встречать в Державине человека по имени Алексей Григорьев?
- Григорьев, Григорьев… - забормотала Грушницкая. – Не припоминаю. Но я могу узнать. Он ведь вас знает? Я могу сказать, что его ищет госпожа Алексеева?
- Нет, - покачала Мария головой. - Думаю, ему ничего не скажет моя фамилия… Не нужно. Я просто… просто хотела спросить.

Странно, подумала она, что Григорьев больше ее не волнует. Странно, что как-то спокойно сделалось на душе, несмотря ни на что. То есть вдруг внезапно какие-то старые оковы упали. Как это было у Пушкина. Темницы рухнут, и свобода вас встретит радостно у входа. Не было больше ежедневной, ежечасной необходимости доказывать: не струсила, не отступила, не предала. Оглядываясь назад, Мария видела лишь одно, единственное отступление от клятвы, один-единственный раз, когда она сумела остановить замах, и по этому счету она готова была заплатить, потому что это был ее личный счет. Этот гордиев узел, стягивавший ее душу, следовало разрубить, потому что жить дальше было никак невозможно. Революция победит, вне сомнений. Но остаться в ней должны совсем другие люди. Не такие как она. Для таких как она, места в будущем нет.

- Товарищ Алексеева!
- Да.
- Собирайся срочно, от комполка приказ. Они там под Державиным еле держатся, срочно необходима поддержка. Здесь остаются Раскин и Мозе, все остальные – со мной.

Они строились на площади. Мария оглянулась – перед уходом ей хотелось увидеть одного человека и сказать ему то, что следовало сказать много раньше.

- Я ухожу, прощайте, - сказала она. – Знаете… я причинила вам много боли. Простите меня, если можете.
- Я давно вас простил, - тихо сказал Абрамцев. – Пожалуйста, возвращайтесь.
Мария махнула ему рукой. Теперь уже было неважно, заметит ли это кто-нибудь.


***

Мария Алексеева погибла в бою под Державиным, отказавшись от эвакуации при ранении. Отряд чекистов вместе с немногими оставшимися в живых на позиции перед городом, до последнего держался, прикрывая отступление красных. Кроме комполка, которого успели эвакуировать уже после потери сознания, и еще нескольких вынесенных медсестрами раненых, из этого отряда не выжил никто.

Клочок бумаги, найденный в золотом медальоне при обыске тела Алексеевой:

«Перед лицом друг друга торжественно клянемся быть верными делу революции до конца. Алексей Григорьев и Мария Малиновская».


ЭПИЛОГ

Алексей Григорьев, бывший эсер, подавшийся после побега в бандиты и ненавидевший красных, погиб в том же бою, но с другой стороны. Григорьев был ранен, унесен в госпиталь, и там его зарубил корниловский капитан, случайно приняв за красного.

Абрамцев, он же помощник почтальона Бортников, долгое время успешно выполнял развед-задания в Преображенске. Что с ним стало потом, мне неизвестно, но думаю, он так и не был раскрыт.

Гринштейн погиб вместе с Алексеевой, последними его словами было «Возьмите кто-нибудь патроны».

Клавдия Зайцева погибла чуть раньше вместе с добровольным рабочим отрядом. Ее зарубил белый офицер, который когда-то был женихом сестры Клавдии.

Там же погиб Прохор Пустота, который пошел проводить отряд на передовую, а впоследствии не нашел сил бросить неопытных девчонок и остался - в качестве командира.

Воронин, который осуществлял во время боя под Державиным внутреннюю операцию по попытке захвата Державина изнутри, остался жив и даже, кажется, не был ранен. Он работал в ЧК еще около десяти лет, после чего расстрелян в 29 году. Вполне возможно, что приказ о расстреле подписывал Раскин, который занял пост Гринштейна и стал начальником УЧК Преображенска.

Бои за Державин продолжались еще долго. Это был лишь 19 год.
Tags: ролевое, творчество
Subscribe

  • (no subject)

    После игры прошло уже две недели, а сил чото не прибавилось. Вчера решительно сделала анализ на железо и все стало ясно :/ Ниже было только один…

  • (no subject)

    Опять просело железо. Анемичные, делитесь, какими препаратами вы его поднимаете? Я пью курсами Сорбифер Дурулес, но вдруг есть что-то менее…

  • (no subject)

    Привет, протрузия! Третий день лежу на двери, снятой со шкафа. Протрузия - это еще не межпозвоночная грыжа, но близко к тому. Теперь я бедный зайка…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 43 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →

  • (no subject)

    После игры прошло уже две недели, а сил чото не прибавилось. Вчера решительно сделала анализ на железо и все стало ясно :/ Ниже было только один…

  • (no subject)

    Опять просело железо. Анемичные, делитесь, какими препаратами вы его поднимаете? Я пью курсами Сорбифер Дурулес, но вдруг есть что-то менее…

  • (no subject)

    Привет, протрузия! Третий день лежу на двери, снятой со шкафа. Протрузия - это еще не межпозвоночная грыжа, но близко к тому. Теперь я бедный зайка…