Ё-вин (e_vin) wrote,
Ё-вин
e_vin

На той Гражданской. Часть вторая.

Продолжение. Много букв, текст довольно жесткий, ужасы войны и красного террора. Еще раз предупреждаю - это литературный текст, не историческая хроника.


Начало здесь
Окончание здесь
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. 1919.

- Товарищ Алексеева, партия приказывает вам взять на себя руководство отделом внутренней безопасности Преображенска. Справитесь?
- Я, товарищ Гринштейн, никогда не руководила раньше. Неужели других людей нет?
Гринштейн холодно прищурился.
- Товарищ Алексеева, время нынче такое, все люди наперечет.
- Тогда, значит, придется.

Мария Алексеева, она же «Товарищ Маруся» по партийной кличке, была направлена в УЧК Преображенска Воронежским губернским отделом. Собственно, она была направлена в качестве рядового оперативника, но по прибытию оказалось, что в УЧК Преображенска не хватает руководителя отдела. Требовался надежный человек, который будет осуществлять руководство борьбой с бандитизмом, саботажем и контрреволюцией внутри города.

Мария, будучи кадром надежным и проверенным, занималась ранее исключительно оперативной работой и к посту руководителя отдела готова не была. Назначение стало для нее полной неожиданностью. Ей всегда хотелось прямого действия, а руководство отделом подразумевало «работу с бумажками», которую она терпеть не могла. Но приказ партии есть приказ партии.

В 1913 году нежная барышня Маша Малиновская, застрелившая собственного отца, оказалась на холодной мартовской улице с пистолетом в руке. Идти было некуда. Она решилась пойти на одну из известных ей конспиративных квартир, где бывала осенью с Алексеем.

Ей повезло – благодаря внутренней конспирации ее прямое участие в боевой группе Григорьева, арест и обстоятельства освобождения остались невыясненными. Мария никому не сообщила своей настоящей фамилии и назвалась Алексеевой. Сказала, что Григорьев собирался взять ее в дело, но не успел. Ее испытывали долго, около года. Все это время Мария жила без документов на явочных квартирах, сначала в Петербурге, потом в Москве. Через некоторое время ей было доверено участие в первой акции.

Мария проявляла храбрость, граничащую с безрассудством, и вызывалась исполнять самые рискованные задания. Единственное, чего она избегала – говорить о своем прошлом. Рассказывала, что сирота и выросла в приюте. Вообще старалась много не говорить, чтобы манера речи не выдала происхождения. С этим пришлось много бороться.

Со временем появились задания, фальшивые паспорта, поездки в другие города. Мария училась стрелять, составлять шифровки, распознавать провокаторов, перевязывать раненых. Было еще многое – бесчисленные конспиративные квартиры, уход от слежки, агитационная деятельность. Впрочем, к агитации Марию после нескольких случаев старались не допускать – она действовала слишком жестко, видя мир четко двуцветным. Были «наши» и все остальные. Неопределившихся она причисляла к «остальным».

В 1914 Мария попала в московскую тюрьму и провела там несколько месяцев, потом удалось бежать вместе с группой заключенных. К тому времени Мария начала чувствовать, что политический курс эсеров перестал совпадать с ее личным курсом – внутри партии назрел раскол, и наблюдая, как это болото медленно затягивается ряской, Мария поняла, что ее место среди большевиков.

Среди большевиков попадались люди разные, в том числе и дворянского происхождения. Мария избегала их. Они напоминали ей о прошлом. А никакого прошлого не было. Маши Малиновской больше не существовало. Она умерла в тот слепой мартовский день, когда скрежетнул взводимый курок и в особняке Малиновских грохнул выстрел. А может быть, это случилось раньше – в психиатрической лечебнице, о которой у Марии не сохранилось почти никаких воспоминаний. А может быть, еще раньше – в тот момент, когда перед глазами запрыгали отчеркнутые красным карандашом газетные строчки: «Алексей Григорьев, руководитель… приговорен…».

Она старалась, как могла, вычеркнуть из памяти ту зиму. Ее давно не волновало ничего из того, что могло бы ужаснуть Машеньку Малиновскую. Бесконечная грязь, цыпки на руках, холод и голод, простая речь «товарищей красноармейцев», сдобренная матерком, ужасы войны. Все это казалось несущественным теперь. Возвышенные мечты кончились, осталась грубая действительность. Иногда она думала, где остался тот звездный пик, к которому стремился Алексей, и не понимала, здесь ли он, по эту ли сторону реальности, или же это и есть что-то вечно недосягаемое, как вершина Монсальвата. Прошлого не было, но и будущего не было тоже. Было только бесконечное настоящее – подполье, восстание, последующая работа в ЧК.

Единственное, чего она не могла забыть – того последнего взгляда Алексея. Плакать она давно разучилась, но не разучилась ненавидеть. Это было единственное оставшееся чувство, заполнившее ее целиком. Она ненавидела всех, кто стоял на пути революции. Ненавидела саму революцию. И себя.

Смысл жизни давно свелся к одному крошечному клочку бумаги.

«Перед лицом друг друга торжественно клянемся быть верными делу революции до конца. Алексей Григорьев и Мария Малиновская».

Она исполняла эту клятву, ежечасно обращаясь к Алексею и пытаясь сказать ему: я не отступила, не сдалась, не предала. Сомнений нет. Два цвета. До конца.

***

Преображенск, небольшой городок в районе Луганска, ничем особо прославлен не был. До прихода красных город успел побывать и под белыми, и под зелеными, так что местные жители уже привыкли ко всему. Уездный отдел ЧК, основанный сразу же после занятия города красными, разместился в просторном помещичьем особняке. Марию, как и нескольких других чекистов, прислали сюда из Воронежа. Всего в УЧК Преображенска состояло десять человек.

Начальником был Григорий Гринштейн, бывший террорист, пришедший в революцию около двадцати лет назад, организовавший когда-то собственную боевую группу, а впоследствии – примкнувший к марксистам. Сейчас ему было за сорок. Он был довольно жестким человеком, но не всегда находил нужным проявлять жесткость, и в этом Мария была с ним не согласна. Гринштейн придерживался принципа «лучше поверить предателю, чем осудить невиновного», а Мария считала, что подлинная невиновность не нуждается в доказательствах.

Отдел контрразведки возглавлял Владимир Воронин, имеющий подпольную кличку «Тиро». Он был совсем молод – всего 20 лет, решителен, умен, и единственным минусом в глазах Марии являлось его происхождение. Воронин был из офицерской семьи. Это накладывало определенный отпечаток – в его словах и действиях всегда проступало что-то, что Марии хотелось позабыть навсегда, поэтому она старалась меньше общаться с ним.

Единственной, кроме Марии, женщиной-чекисткой была Клавдия Зайцева. Бывшая школьная учительница из семьи полицейского исправника, она успела побывать в ссылке, стать вдовой революционера, а впоследствии оказаться в Преображенске, курируя агитационный отдел. С Клавдией Мария чувствовала некую общность, но до откровенности дело никогда не доходило. Однажды, умываясь у рукомойника, Мария поймала странный взгляд Клавдии – та смотрела на цепочку золотого медальона, выскользнувшую из-под ворота гимнастерки.
- Спрячь, - сказала Клавдия.
- Спасибо, - кивнула Мария.
Они поняли друг друга без слов.

В подчинененные Марии досталось двое молодых парней, ее ровесников, Алексей Поташев и латыш Юрген Турвалло. Оба присланы только что для усиления УЧК. Поташев был следователем, имевшим поручение расследовать два преступления, произошедшие совсем недавно – ограбление оружейного склада и убийство военкома. Турвалло являлся простым и нерассуждающим оперативником. Он разговаривал негромко, с тягучим прибалтийским акцентом, и эта неспешная речь могла с одинаковой интонацией описывать мирную довоенную жизнь или чудовищную карательную операцию. Этот человек до истерики мог бы испугать Машу Малиновскую. Но Мария Алексеева считала Турвалло надежным товарищем, которому можно доверять.

Прохор Пустота, бывший коренной крестьянин, работавший в ЧК дознавателем, чем-то напоминал Турвалло – вероятно, своей простотой и невозмутимостью. Как его занесло в ЧК, Мария не знала. Прохор всегда находился в хорошем расположении духа, дружелюбен, приветлив, любил побалагурить. И эта приветливость не покидала его даже когда он «работал». Он не избивал, он «дознавался» и гордился хорошо выполненной работой. Это было страшней всего. Мария избегала ведения допросов, потому что это было единственное, к чему она не до конца привыкла. Иногда, правда, ее охватывала ослепляющая ярость, во время приступа которой она могла выхватить пистолет и выстрелить. Но старалась себя контролировать.

Еще был человек, которого она не любила – Борис Раскин, секретарь. За несколько лет хождения бок-о-бок со смертью Мария научилась видеть людей каким-то своим, внутренним зрением. В Раскине виделось что-то, вызывавшее неприязнь. Может быть, ее раздражала его педантичность и скрупулезность, может быть – его «бумажная» работа, которую Мария втайне презирала. А может быть, что-то еще.

Двух оставшихся она знала мало – Чернов, подчиненный Воронина, появлялся здесь редко, больше занимаясь полевой разведкой и диверсиями, а второй, слегка заикающийся еврей интеллигентного вида по фамилии Мозе, прибыл совсем недавно. Мозе был вторым секретарем, иногда исполнявшим обязанности следователя.

Нынче вечером их ожидало дело.
Воронин получил информацию о белогвардейском лазутчике, замеченном в окрестностях Преображенска. Предстояла ночная вылазка и взятие. Помимо Воронина, на дело отправлялся весь отдел внутренней безопасности, олицетворявший боевую силу ЧК, то есть Мария, Поташев и Турвалло.
- Вот овраг, - расставлял на столе Воронин стаканы и вилки. – Вот дорога. План такой: делимся на пары, мы с Турвалло садимся в засаду у дороги, а Алексеева и Поташев обходят дорогу по оврагу и караулят внизу. Когда он проходит по дороге, заходите в спину, и мы берем его в клещи.
- Живым брать? – осведомилась Мария.
- По возможности живым.
- Ясно.

Темнота была – хоть глаз коли. Под ногами хрустели сучья. Мария и Поташев крались по склону оврага.
- Черт его знает, как его увидеть, - прошептала Мария, - как бы своих не пострелять.
- Что? – переспросил Поташев шепотом.
- Тише!
Где находились Воронин и Турвалло, сейчас понять было уже невозможно. Осторожно поднявшись по мокрому склону, Мария и Поташев засели за деревьями. Тянулось ожидание. Видимость была близка к нулевой.
- Может, он прошел уже? – шепнул Поташев.
Опять тишина. Мария отщелкнула предохранитель.
Внезапно ей показалось, что черная тень дерева слегка сместилась. А может, это не тень. Мария, осторожно ступая, сделала несколько шагов вперед и ногами почувствовала утоптанную почву: дорога. Какой-то слабый шорох впереди. Еще два шага – тень? Или мерещится? Все-таки силуэт! Она оказалась прямо за спиной человека, который медленно двигался по дороге по направлению к городу.
- Руки вверх! – крикнула Мария. Силуэт дернулся, оборачиваясь, и Мария вдруг ясно увидела наведенное на нее пистолетное дуло. Они выстрелили одновременно. Сбоку выскочил Поташев с саблей, и фигура со стоном повалилась в траву. Спереди уже подбегали Воронин и Турвалло. Мария ногой отшвырнула пистолет лазутчика и выругалась: фонарь взять забыли, и теперь приходилось чиркать ломающимися спичками.
- Обыскать! Живой или сдох?
- Живой, - удовлетворенно сказал Турвалло.
- Берите, тащим. – скомандовал Воронин
- Тебя-то не зацепило, товарищ Алексеева? – спросил Поташев.
- Вроде жива, мимо.
- Патронов нет, револьвер пустой, - разочарованно буркнул Турвалло.
Чекисты подхватили пленного и поволокли к городу.

***

Сперва пришлось искать врача. Он долго бормотал что-то сердитое, зашивая сабельную рану пленного. Полюбовался работой, взял чемоданчик.
- Ну что же, я сделал все, что мог, больной скоро должен прийти в себя. Завтра загляну проверить швы.
- Не стоит, - процедила Мария.
- Что значит «не стоит», я должен знать состояние больного! – возмутился врач.
- Не будет завтра никакого больного, идите.
Врач вышел, более не сказав ни слова. Чуть не столкнулся в дверях с Клавдией Зайцевой, возвращавшейся с какого-то агитационного мероприятия.
- Вернулись, товарищи, - обрадованно сказала она и вдруг замерла, словно натолкнувшись на препятствие. Смотрела на лицо пленного.
Мария знала такой взгляд. Отвернулась.

- Ну что, зашили? В камеру его пока, - скомандовал Гринштейн.
Пленного поволокли в камеру.
Мария хмуро рассматривала собственный пистолет.
- Товарищ Алексеева!
Клавдия подошла вплотную.
- Спасибо, - шепнула она, пожимая Марии руку. – За то что взяли его, спасибо.
- Пустое, - дернула плечом Мария.
- Только… Маруся… я его сама должна… понимаешь?

Мария знала, что Зайцева во время пребывания, кажется, в Самаре успела побывать в руках белогвардейцев. Подробностей Клавдия никогда не рассказывала.

Потом вышел Гринштейн и завел патефон. Хрипло зазвучал «Интернационал». Начинался допрос.
- Товарищ Прохор!
- Иду, иду, - откликнулся Прохор и прошел по коридору, привычно разминая ладони.
Когда начинал петь «Интернационал», у Марии переворачивалось все внутри. Когда-то она учила эти слова, как торжественный гимн. Но с начала работы в ЧК ей слишком часто приходилось слышать «Интернационал», заглушающий крики из допросного кабинета. В такие моменты ее сознание словно отключалось, и хотелось одного – выхватить пистолет и стрелять в допрашиваемых безо всяких рассуждений. Это были не люди. Это были враги.

***

Утро начиналось с переписи населения. Мария, Поташев и Турвалло ходили по городу с бумагами. Пока что на их отдел приходилось два нераскрытых дела, случившихся еще до их прибытия в Преображенск – хищение оружия с военного склада и убийство военкома. Расследование продвигалось плохо. Свидетелей убийства не было, подозреваемых не было, о возможных врагах военкома никто ничего сообщить не мог. Типичный висяк.

На площади встретились с комполка Куликовым, поздоровались.
Куликов Марии был симпатичен – хороший командир, которого любили все бойцы. Ранее Куликов был офицером, но делу революции служил верно, хотя офицерское воспитание иногда проявлял. При первом знакомстве Куликов огорошил Марию, внезапно поцеловав ей руку. От подобных жестов она давно отвыкла и даже смутилась. Но в целом Куликов казался ей одним из немногих ярких маяков, направлявших движение людей, не имеющих собственного путеводного огня, маяком для тех, кто оказался захвачен штормом революции и был прибит к берегу, не ощущая собственных ориентиров. Этим людям была нужна не идея, а ее живое воплощение, пример, которым Мария стать не могла, потому что она не могла никого вести за собой. Она могла только идти сама – до самого конца.

Первым арестованным стал вчерашний врач.
Это вышло довольно глупо. Врач сам явился в ЧК для переписи населения и общей беседы. В ходе беседы он упомянул, что сербский сотрудник Красного Креста, работающий в его госпитале фармацевтом, продает изготовленные им лекарства. У Поташева, услышавшего это, глаза загорелись:
- Пишите! Вот бумага, пишите. С вашего ведома… осуществляет торговлю…
Продажа госпитальных медикаментов, как и всего армейского снабжения, приравнивалась к саботажу, но врач то ли не знал этого, то ли по старой привычке не придал значения. Сталкиваться с подобным приходилось часто. Люди, до сих пор жившие по старому укладу, совершенно не могли взять в толк, что простые и понятные до войны действия могли стоить им жизни. Очевидно, что врач тоже совершенно не осознавал серьезности ситуации.
- Да, торгует, а что такого? Он фармацевт, в конце концов…

Сперва по распоряжению Марии арестовали врача, потом фармацевта, потом – для полноты картины – и весь остальной персонал госпиталя. Заниматься этим было тошно, но необходимо. Дальше дело развивалось еще более нелепо. Турвалло, которому было поручено отконвоировать врача в камеру, препроводил его в камеру вместе с медицинским чемоданчиком. Ему, простому латышу, привыкшему с почтением относиться к ученым людям, и в голову не пришло забрать у медика лекарства. Когда за врачом пришли вести на допрос, он лежал на полу, эйфорически улыбаясь, и заплетающимся языком нес полную несусветицу. Чемоданчик оказался полон морфия и кокаина. Сколько он успел принять, выяснить не представлялось возможным, учитывая, что это был единственный полноценный врач в городе. К тому моменту, как срочно отправленные люди доставили в ЧК другого медика, арестованный впал в наркотическую кому, из которой уже не вышел.

Очень, очень глупо. Даже если предполагать, что ему было что скрывать и он принял наркотики намеренно. Даже особенно в этом случае. Турвалло, получивший от Марии выговор, мрачно дежурил у двери. По-хорошему, Турвалло следовало если не расстрелять за головотяпство, то, по крайней мере, отправить на передовую искупать вину кровью, но сейчас это было никак невозможно. Кадров не было и взять их было неоткуда.

Сколько же ошибок еще им придется совершить?

Как все эти люди вокруг нее живут, чувствуя то же, что чувствует она, эти люди, которых она называла товарищами. Сколько сил нужно, чтобы вера в идею оказывалась сильнее всего того, через что им приходится переступать ежедневно. Знал ли Алексей, к чему они шли, горячо обсуждая манифест народовольцев? Что бы он сейчас мог сказать Марии?

Скорее всего, он не узнал бы ее.

***

Была еще одна встреча, вспоминать которую не хотелось.
Несколько месяцев назад Мария была направлена в Луганск. Луганск, несколько раз переходивший то к красным, то к белым, к моменту прибытия Марии и еще одного товарища из ЧК оказался занят белыми. Мария вместе со спутником попали в плен к отряду Добровольной Армии. Вышло все внезапно и очень глупо, второй чекист при перестрелке погиб почти сразу, а Мария ошиблась при подсчете оставшихся патронов и не успела оставить последнего для себя.
Допрашивали быстро и жестоко, Мария довольно скоро потеряла сознание. Последнее, что она слышала - знакомый голос, резко скомандовавший: «Прекратить!».
Когда Мария пришла в себя, над ней сидел Абрамцев.
Удивительно, что он узнал ее. Мария не понимала, зачем судьба свела их, однако именно Абрамцев оказался командиром отряда, захватившего Марию.
- Что, не рады встрече? - усмехнулась она.
- Маша… Что же эта война с вами сделала?
- Это не война, Абрамцев… Да что с вами говорить. Рассказать мне вам нечего. Попалась глупо. Все кончено.
- Маша, ради Бога, скажите, для чего вам это все?
Мария посмотрела на него с ненавистью и отвернулась.
- Вам не понять.
- Послушайте… Еще не поздно, я могу вам помочь.
Этот разговор слишком напоминал Марии тот, другой, состоявшийся много лет назад. Все шло по кругу. Однако теперь она уже не та наивная восемнадцатилетняя девочка, верившая в чужое благородство.
- Абрамцев, - сказала она, закрыв глаза, чтобы он не прочитал ненависть во взгляде. – Я не знаю, что делать… Помогите мне, прошу вас.
- Маша…
Она говорила убедительно. Абрамцев держал ее за руку. Она сжимала его пальцы и говорила о раскаянии.
Он поверил.
- Маша, обещайте мне только одно, прошу вас. Обещайте, что вы оставите прошлое прошлому. Вы должны начать жить заново. Я помогу вам… я буду рядом…
- Я обещаю…
Трещала керосиновая лампа. Абрамцев откинулся на кресло.
- Спите, Маша, вам нужно. Да и я двое суток не спал… простите, что в кресле… идти некуда…
Мария прикрыла ресницы, ровно дыша. Она знала, как на фронте бойцы засыпают, еще не успев коснуться подложенной под голову сумки. Абрамцев спал. Она осторожно села, потом неслышно отщелкнула кнопку его кобуры и потянула к себе револьвер. Остановившись над бывшим женихом, она стояла в раздумье.
Убить его было просто, слишком просто. Но этого было недостаточно. Он должен ощутить эту раскалывающую мир пропасть, понять, что значит быть преданным тем, кому ты доверился.
Мария тихо взяла со стола связку ключей и отперла сейф, вынув пачку штабных бумаг.
Она не оставила записки.
Тревога поднялась только утром.

***

Война продолжалась. Ближайший белый город, Державин, по размерам чуть крупнее Преображенска, располагался через реку и хоть не в прямой видимости, но довольно близко. Мост охранялся армейцами, однако на ночные дежурства в городе людей уже недоставало, поэтому частично патрули комплектовались из чекистов. Время от времени между сторонами происходили перестрелки, но до массовых боев пока дело не доходило.

В самом городе жизнь шла относительно спокойно и дисциплинированно. Зайцева занималась агитацией, работая с гимназией и свечным заводом, Воронин проводил какие-то таинственные встречи с агентами, работающими под прикрытием в Державине. В его деятельность Мария умышленно старалась не вникать – подпольное прошлое говорило ей, что чем меньше информации сосредоточено у одного человека, тем лучше.

Отдел Марии провел задержание на продуктовом складе.
Завначсклада Зыгин давно был подозрителен ЧК. Этот человек держался на своей должности очень давно. Склад успел побывать и под белыми, и под Петлюрой, теперь Зыгин сотрудничал с красными. Распределение пайков было делом серьезным, поэтому когда поступила информация о возможных продажах пайков «налево», было принято решение организовать «контрольную закупку».

Для закупки нашли внештатную агентку – девушку вполне невинного полудеревенского вида. Девушке было вручено три меченых рубля, и она отправилась на склад с легендой о голодающих хуторских родственниках, не имеющих продуктовых карточек. Мария не слишком верила в этот шитый белыми нитками ход, но как ни странно, он сработал. Зыгин продал девушке паек за три серебряных рубля. Сразу после этого был арестован он сам, его помощник и случайно оказавшийся при этом художник агитационной бригады.

Допрос всех троих Мария доверила проводить Мозе, для которого это было первое дело. Контролировать Мозе было необходимо, поэтому Марии, несмотря на ненависть к допросам, пришлось присутствовать на всех трех под видом секретаря, записывающего показания.

Зыгин, как человек, имевший опыт общения с разными властями, говорил изворотливо. При обыске у него нашли, помимо меченых рублей, фальшивый царский паспорт на чужое имя, так что судьба Зыгина Марии была ясна с самого начала. Но предстояло еще многое выяснить. Мария потерла глаза, красные от постоянного недосыпания, и уткнулась в протокол допроса. Показания Зыгина отличались то ли поразительным нахальством, то ли поразительной наивностью.

- Итак, что именно сказала вам девушка, явившаяся на склад?
- Сказала, что карточки нет, она с хутора, дети с голода умирают…
- Что вы на это ответили?
- Я адресовал ее к интенданту для получения карточек и объяснил, что паек без карточки выдать никак не могу.
- Раньше вы сталкивались с подобными ситуациями?
- Нет, раньше не сталкивался.
- То есть это был первый случай, когда вы продали паек без карточки?
- Я отдал ей свой собственный паек. Ничей другой. Она пришла ко мне второй раз, опять без карточки, и я понял, я сразу подумал – наверное, это проверка…
- Странно, если вы подумали, что это проверка, зачем же вы поступили подобным образом?
- Я подумал, что ведь есть шанс, что все, что она рассказывает – правда. Может, у нее правда умирают голодные дети. И я отдал ей свой паек.
- Минуточку, вы утверждаете, что вы его отдали? Вы не подтверждаете факт, что получили за него деньги?
- Ну да, факт подтверждаю. Получил три рубля, да.
- Как же согласовывается это получение денег и ваше уверение, что вы действовали исключительно из сочувствия к бедной девушке?
- Господи, ну что бы она делала с этими деньгами? На них ведь все равно ничего не купишь!
- А вы что на них собирались купить?
- А я собирался сдать их в ЧК. Ведь вы проводите прием ценностей у населения.

***

Вечером, совершенно измотанная допросами, Мария подошла к Гринштейну и сказала:
- Товарищ Гринштейн, отправьте на боевое задание. Сил нет больше.
Гринштейн посмотрел на нее, вздохнул и сказал:
- Сегодня ночью пойдете.

Воронин отправился в штаб разрабатывать план диверсионной операции в Державине.
Мария заканчивала одно из дел, задержавшись в кабинете допоздна. В приемной кто-то был, тихо разговаривая с Гринштейном, и Мария, выходя из кабинета, мельком окинула взглядом двоих, сидевших напротив. Потом сердце ее бухнуло, и Мария резко остановилась, напоровшись взглядом на знакомое лицо.
Сомнений не было.
Перед ней был Абрамцев.

Рука непроизвольно дернулась к кобуре, но усилием воли Мария сдержалась, продолжая в упор смотреть на Абрамцева. Тот кратко взглянул и тут же отвел глаза, закаменев лицом. Мария почувствовала, как у нее дрожат руки.

- Что с тобой, товарищ Алексеева? – спросил Гринштейн. – Лицо у тебя странное, замерзла, что ли?
- Не холодно, - сквозь зубы ответила Мария.
Абрамцев продолжал упорно смотреть в сторону. Только сейчас Мария обратила внимание, что он одет в штатское и к тому же в какую-то пролетарскую одежду.
- А это кто у нас тут, товарищ Гринштейн? – медленно спросила она.
- Почтальон с помощником. Пришли обсудить налаживание сообщения с Державиным.
- С Державиным… - повторила Мария.
Слова мало доходили до нее. Она понимала одно: Абрамцев несомненно здесь неслучайно. Он шпион. И она должна сейчас, немедленно, арестовать его. И он это понимал тоже.

- Документы ваши можно, граждане? – сказала она, все еще не зная, как поступить.
Оба достали документы. На документ почтальона Мария глянула лишь мельком, кроме фамилии «Анисимов» не запомнив ничего.
- Значит, вы Бортников, - сказала она. - Родились в Петербурге?
Абрамцев кивнул, глядя на крышку стола.
Она машинально продолжала задавать вопросы по стандартному списку. Машинально что-то записывала. Нужно его арестовать. Немедленно.
Но в памяти отчего-то всплыла не зима 12 года, а Луганск. Вспышки ударов, резкий голос «Прекратить!» и лицо Абрамцева над ней.

- На минуточку, Бортников, попрошу вас, - наконец, сказала она, и Абрамцев вслед за ней вошел в кабинет.
Они стояли молча, глядя друг на друга.
- Ну? – спросила Мария резко.
- Прошлого нет, - глухо произнес Абрамцев. – У меня новая жизнь сейчас. Все в прошлом.
- Я не верю вам, – сказала Мария. – Вас подослали. Вы понимаете, что я должна сейчас сделать?
- Понимаю, - кивнул Абрамцев.
Опять звенящая пауза.
- Я не сдам вас сейчас, - с трудом выговаривая слова, произнесла Мария. – Но вы должны покинуть город. Немедленно. Это все, что я для вас сделаю. Если увижу еще раз – клянусь, я вас сдам. Ясно?
Абрамцев еще раз кивнул
- А теперь идите, - хрипло сказала Мария. – Разговор окончен.

Она стояла и смотрела, как уходит человек, который предал ее, когда она умоляла о помощи, а потом зачем-то спас, когда было уже поздно спасать.

***

Воронин объяснял боевое задание. Они стояли вокруг стола над картой окрестностей Державина.
- Вы пойдете группой втроем. Комиссар Погожев, казак Карев и вы, товарищ Алексеева. Основная задача: пробраться в город мимо патрулей и встретиться с нашим резидентом в Державине. Он будет ждать здесь, в этом доме. Если по каким-то причинам это не удастся – тогда ваша задача – диверсия. Как можно больше вреда патрулям, телеграфному кабелю, также возьмете листовки и попробуете разбросать их в городе. Задача ясна?

Все трое кивнули.

Путь до Державина проделывали по ночному лесу, без фонарей, чтобы не заметили патрули. По прямой дороге идти было нельзя, и группа шла в обход, по болотам и мокрому валежнику. Неизвестно, сколько времени прошло, прежде чем впереди засветились огни Державина.
- Теперь тихо, - шепнул комиссар и пошел первым.

Они крались сквозь какие-то заросли, под ногами оглушительно трещали ветки. Огни были уже близко, как вдруг приблизились голоса невидимого во мраке патруля.
Все трое упали на колени, пригибаясь как можно ниже к траве. Бежать было поздно, и оставалась лишь надежда, что патруль пройдет мимо. Мария затаила дыхание. Вот на фоне светящихся огней Державина показались темные фигуры патрульных… вот они медленно двинулись вперед – прямо на затаившихся диверсантов…

Бежать было нельзя – услышат. Можно было напасть, но дозорные успеют поднять тревогу, а главным заданием было, не привлекая внимания, пробраться в город для встречи с резидентом. Поэтому все трое замерли в траве, судорожно думая, что делать. Патрульные, двигаясь цепью, прошли один справа, другой слева от группы. Тот, что справа, прошел в метре от Марии, припавшей на одно колено, и вдруг остановился прямо у нее за спиной. Мария закусила губу – она не могла развернуться, стоявший прямо над ней патрульный услышал бы малейший шорох. Видит ли он ее? Не может быть, чтобы не видел.

Патрульный слева прошептал откуда-то из темноты:
- Поручик! Поручик, вы меня слышите?

Сейчас или никогда. Стрелять никак невозможно, поэтому, разворачиваясь уже в прыжке, Мария выхватила нож из-за голенища ботинка и ударила несколько раз. В ответ свистнуло, полоснуло по плечу, и безымянный поручик, уронив саблю, медленно повалился в траву. Мария, постояв несколько секунд, тоже упала. Она лежала, глядя в небо, зажимая рану, и думала, что сейчас наверняка поднимется тревога, а ей не уйти с ранением.
Вокруг звенела тишина.

- Поручик! – сердитым шепотом прошипел второй патрульный. Он, кажется, не услышал произошедшего.
Мария подумала, что второго ей, пожалуй, не убить, но если он наклонится над ней, она всадит в него нож и хотя бы ранит.
- Поручик, где вы?! – уже громко спросил патрульный, тут послышался какой-то треск, хрип, и в бурьян свалилось второе тело.
- Господа, тревога! – закричал кто-то вдалеке, и над Марией метнулся луч фонаря. «Только не в плен», - подумала она. – «Лучше пулю».
- Жива? – зашептал внезапно возникший откуда-то казак, - Ничего, донесем, держись.
Они с комиссаром помогли Марии подняться.
- Сюда! – кричали из темноты. – Красные в городе!
Уже бежали с фонарями, и их лучи метались повсюду. Если бы только успеть добежать до деревьев – там можно затаиться и переждать. Но погоня уже наступала на пятки.
- Разделяемся, - бросила Мария.
Она бросилась вправо, через заросли, через поваленные стволы, через хлюпающую воду, уже не понимая, в какую сторону движется. Наконец, съехав по косогору вниз и отдышавшись, Мария прислушалась. Было тихо. Издали доносились голоса погони, возбужденно переговаривающиеся. Рядом хрустнула ветка и внезапно возникла широкая тень.
- Комиссар! – прошептала Мария. – Не стреляй!
- Подождем здесь, пусть успокоятся, - шепнул комиссар.
Они сели, прислоняясь к дереву.
- Рана твоя как? – спросил комиссар.
- Перетянула кое-как, - сказала Мария. – Немного от меня теперь пользы будет. Даже пистолет не взведу.
- Ничего, - сказал Погожев. – Как-нибудь. Подождем казака, если не придет – пойдем в город вдвоем. Одна беда – я теперь не знаю, где мы находимся, так что с резидентом мы вряд ли встретимся.

Они ждали долго. Время от времени со стороны города сверкали фонари, но постепенно все улеглось. Казака не было.
- Ладно, пошли, - сказал комиссар.
И они осторожно пошли в сторону огней. В этот раз решили обойти город с другой стороны и долго крались по темному косогору. Сперва вышли прямо к корниловским казармам, где сиял свет и слышались голоса. Потом решили обойти левее. Несколько раз затаивались, пропуская патрули и случайных прохожих, потом опять начинали двигаться. Наконец, пошли по городской улице, выбрав неосвещенную, и начали разбрасывать листовки.

***

Газета «Гласъ Державина». Утренний выпуск. Из вымаранного цензором.
ТОВАРИЩЪ МАРУСЯ ПЕРЕДАЕТЪ ПРИВѢТЪ КОНТРРАЗВЕДКѢ

Поздно ночью, когда всѣ ужѣ спали, в редакцiю «Глас Державина» пробрались двое нежданных визитеровъ, одинъ из которых оказался женщиною в мужской одежде, кожаной курткѣ, и при оружiи и представился какъ «товарищъ Маруся». Товарищъ Маруся сказала, что работает в ЧК. Также они признались, что нападениѣ на французских гражданъ парой часовъ раньшѣ – их нагановъ дѣло. Обход ночного патруля спугнулъ двух красных лазутчиковъ и они изчезли изъ редакцiи в неизвѣстномъ лѣсномъ направленiи, шепнувъ напослѣдокъ «Передавайте приветъ вашимъ».


***

В Преображенск Мария возвратилась около шести утра, едва держась на ногах. На обратном пути пришлось переходить вброд болото. В ботинках плескались озера, раненая рука, кое-как перетянутая, совсем занемела, и хотелось одного: упасть прямо на землю, закрыть глаза и лежать вот так, не двигаясь.

В карауле встретила Поташова и Турвалло.
- Тут помощник почтальона ночью приходил, говорил, очень срочно встретиться надо, - Поташов подал Марии клочок бумаги, на котором размашисто было написано:

«Товарищ Алексеева, очень нужно срочно поговорить. Бортников.»

Значит, не ушел.

Мария с трудом размотала мокрые обмотки, стащила ботинки и рухнула спать. Подняться надо было никак не позже чем в десять утра. Четыре часа сна. На час больше, чем накануне.

ОКОНЧАНИЕ СЛЕДУЕТ.
Tags: ролевое, творчество
Subscribe

  • Итоги года 2019

    Итоги года у меня хорошие. Главный итог года - победа над депрессией. Впрочем, я не очень много для этого делала, просто приходила в себя после…

  • (no subject)

    Внезапно вспомнила прозвище, которым звал меня один приятель сильно старше меня возрастом в компании, где я тусовалась в двадцатилетнем возрасте. Ни…

  • (no subject)

    Сегодня наблюдала, как на пруду подрались два селезня. Плавали чинно мимо уток с выводками утят, потом не поделили фарватер и начали грозно хлопать…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 34 comments

  • Итоги года 2019

    Итоги года у меня хорошие. Главный итог года - победа над депрессией. Впрочем, я не очень много для этого делала, просто приходила в себя после…

  • (no subject)

    Внезапно вспомнила прозвище, которым звал меня один приятель сильно старше меня возрастом в компании, где я тусовалась в двадцатилетнем возрасте. Ни…

  • (no subject)

    Сегодня наблюдала, как на пруду подрались два селезня. Плавали чинно мимо уток с выводками утят, потом не поделили фарватер и начали грозно хлопать…