Ё-вин (e_vin) wrote,
Ё-вин
e_vin

"Письма"

Помните, говорила, что приснился сон в форме рассказа? Вот и плоды. Все сон от начала и до конца, подгонять и править сюжет не стала.


Когда мне было десять лет, умерла моя мать, и дядя, недолго думая, пристроил меня к делу. Так я поступил служить в лавку Биноша.

Лавка, находившаяся на одной из тихих и вечно пустых улочек на окраине города, торговала всякой всячиной. По большей части это были подержанные вещи и поношенное верхнее платье, скупленное у старьевщиков. Все приводилось в более-менее пристойный вид, одежда при необходимости чинилась и застирывалась, на шляпах закрашивались чернилами сальные пятна, и обновленные, вещи занимали места на полках и витринах в ожидании покупателей. Также лавка была полна предметов, казавшихся мне совершенно роскошными и фантастическими – часы, которые не ходили вовсе, бежали вперед или шли с отставанием, связки книг в золоченых переплетах, купленные у какого-то нищего по дешевке, чернильные приборы, мраморные статуэтки нимф, портсигары под серебро, выдаваемые за серебро, чучело совы, провисевшее столь долгое время под потолком, что покрылось хлопьями пыли и выглядело благородно седым.
Хозяин мой, Бинош, имел немалый живот и еще более немалый нос, а губы его были словно приплюснуты, и он маскировал их щеточкой черных усов. Я возненавидел его с первого же дня своего поступления в лавку. В свою очередь, само мое существование вызывало у Биноша крайнее раздражение. Его выводило из себя мое упрямство, моя нерасторопность, мое свойство застыть внезапно посреди лавки и «считать ворон». В лучшем случае он меня просто не замечал. В худшем, после очередной взбучки, прикладывая мокрую тряпку к горящим от затрещин щекам и затылку, я затаенно мечтал, как вернусь сюда через двадцать лет знаменитым боксером с огромными бицепсами, или моряком в татуировках, или кем-нибудь еще столь же внушительным, и тогда…

Иногда к нему приходила Мадемуазель. Я звал ее так, потому что не знал ее настоящего имени. Она приходила, в простом темном платье, с тонким лицом, белокурыми волосами, собранными в узел (и несколько прядей всегда выбивались и вились вокруг ее нежных скул), и Бинош провожал ее в «кабинет» - заднюю комнатку за стойкой, где из мебели имелась лишь пара старых кресел и конторка, верхний ящик которой запирался на ключ.
Она приходила ненадолго, и Бинош каждый раз встречал ее сальными шуточками, на которые она не отвечала, гордо вздернув подбородок. Бинош притворял дверь, потом я слышал скрежетание ключа в замке верхнего ящика конторки. Я был уверен, что она приносила ему деньги. Зачем, за что? Я видел, что она не богата. Рукава ее темного платья были аккуратно заштопаны на локтях. Этот маленький штрих еще больше возвышал ее в моих глазах. Я ни минуту не сомневался, что Мадемуазель имеет благородное происхождение, и только в силу обстоятельств вынуждена приходить сюда. Но каких обстоятельств?
Конечно же, в верхнем ящике конторки хранился какой-то предмет, ради которого Мадемуазель приходилось переступать порог лавки. Я был убежден, что Бинош завладел каким-то ее секретом и гнусно шантажирует ее, и постепенно из всех возможных предположений стало казаться единственно верным, что в конторке хранятся любовные письма. Стопка писем, перетянутых алой лентой. Я не знал, кому она могла их писать, но отчетливо понимал, что эти письма теперь представляют для нее огромную опасность. Я так часто воображал их себе, что иногда бормотал под нос строки, написанные ее легкой рукой – «мой милый друг…» и все такое.
Я ненавидел Биноша. Он, как паук, опутывал бедную жертву паутиной. Он наверняка дразнил ее, показывая краешек пачки писем, махал в воздухе алой лентой, может быть даже, он отдал ей одно или два письма – за поцелуй, наверняка за поцелуй. Когда я думал о том, что ее нежные губы могли касаться отвратительного щетинистого лица Биноша, я заливался краской стыда и стискивал кулаки. Если бы я мог что-нибудь для нее сделать! Например, приставить пистолетное дуло к жирному подбородку Биноша и скомандовать отпереть конторку! Или хотя бы выкрасть ключ.… Но ключ Бинош всегда носил с собой. На ночь он запирал лавку, я же должен был спать в крохотной каморке, имевшей отдельную дверь с того же крыльца. Считалось, что я сторожу лавку, хотя неясно, от кого. Улочка и днем была пустынна, ночью же, когда все окна запирались ставнями, она делалась совершенно необитаемой.

Я никому не рассказывал о Мадемуазель. Даже Эмилю.

Эмиль являлся единственным человеком на свете, которого я считал своим другом. Собственно, вряд ли бы мы когда-нибудь познакомились, если бы не музыкальная шкатулка.

Как-то раз Бинош по своему обыкновению удалился часок подремать в «кабинете» после обеда. Посетителей в такое время не бывало, но тут вдруг звякнул колокольчик, и в лавку вошел молодой человек. Я его раньше уже видел - иногда он заходил и подолгу рассматривал часы и табакерки, ни разу ни одной не купив.
Памятуя об этом, я решил не будить Биноша, а вместо этого напустил на себя важный вид и спросил (как это обычно делал Бинош), чем могу быть полезен, и не желает ли уважаемый господин посмотреть на великолепную музыкальную шкатулку, только что доставленную из Дрездена. Про Дрезден я присочинил для красоты, и по правде сказать, я сам очень хотел на нее посмотреть, но Бинош строжайше запретил мне ее трогать. Однако мог ли я отказать покупателю?
Уважаемый господин рассеянно кивнул, и я, подтащив табурет, полез за шкатулкой, которая стояла на верхней полке. Увлекшись предстоящей демонстрацией, я совершенно забыл о колченогости табурета, и когда, балансируя на цыпочках, я потянул золоченую шкатулку к себе, табурет качнулся, я взмахнул руками, и – о ужас! – она выскочила из моей ладони, с жалобным стоном ударилась о прилавок, отскочила и приземлилась к самым ногам посетителя.

Я замер. Это была самая настоящая катастрофа. Самое ужасное, что за дверью смолк храп Биноша.
Молодой человек осторожно поднял шкатулку. От удара у нее открылась крышка, и наружу торчали какие-то пружинки. Она издала тихий звон и скрежетание, что-то вывалилось из ее чрева и покатилось по полу. В этот же момент открылась дверь «кабинета», и я понял, что погиб.
- Что это? – хриплым со сна голосом спросил Бинош. – Что это упало?
В следующий момент он увидел растерзанную шкатулку и обратил на меня взор, в котором я прочел свою смерть.
- Она… - сказал я, продолжая стоять на табурете, и больше ничего не смог выговорить, потому что от ужаса у меня пресеклось что-то в горле.
- Ах ты ГАДЕНЫШ! – зашипел Бинош. – Это БЕСЦЕННАЯ вещь…
Я понимал, что только присутствие покупателя позволяет мне до сих пор оставаться в живых, и оцепенело молчал.
- Это я попросил показать, - неожиданно произнес молодой человек. – Сколько стоит эта безделица? Я ее, видите ли, уронил.
- Что? – Бинош моргнул от удивления.
- Эта шкатулка, сколько она стоит? – повторил молодой человек.
- Вы ее уронили! Она совершенно испорчена! – глаза Биноша сощурились, и я разглядел ясно, как в его мозгу щелкают канцелярские счеты.
- Думаю, что ее можно починить, - беспечно сказал молодой человек. – Я ее возьму.

Когда счеты отщелкали свое, и молодой человек расплатился с Биношем, унося завернутую в носовой платок шкатулку, я уже ждал его у дверей и выскочил вслед за ним. До угла лавки я молча шел следом, собираясь с духом, потом он обернулся и заметил меня, и я скороговоркой пробормотал, заливаясь краской:
- Вы ее… Она теперь.… Если ее починить…
- Завещаю тебе ее бренные останки. – усмехнулся он. – На, держи.
Он сунул мне сверток.
- Хозяин бы меня убил …- прошептал я.
- Твой хозяин форменный Шейлок.
- А кто такой Шейлок?
Очевидно, молодой человек не торопился никуда, и потому я узнал, что Шейлок был премерзкий тип вроде моего хозяина, вырезавший куски мяса у своих должников.
С этого дня началась моя дружба с Эмилем.

Хозяин мой не забыл истории со шкатулкой, но уплаченные деньги избавили меня от расправы, и потому Бинош ограничился только парой подзатыльников, и это было более чем дешево. Зато с тех пор, когда выпадало свободное время, я занимал наблюдательный пост на ступенях лавки и ждал. Иногда мне удавалось дождаться, когда Эмиль проходил по улочке – в одну или в другую сторону, и когда он видел меня, мы неизменно приветствовали друг друга. Если у него находилось время, он задерживался и расспрашивал меня о делах, выслушивая с интересом, если же Эмиль бывал в хорошем расположении духа, то сам рассказывал что-нибудь. Так узнал я историю бедного сумасшедшего короля Лира, а также еще одного короля, который притворился сумасшедшим, чтобы вывести всех вокруг на чистую воду. Эмиль мог так рассказывать, что я мог бы слушать его часами, хотя первоначально робел. Постепенно я осмелел и начал задавать вопросы, - впрочем, Эмиль особенно не распространялся о себе. Узнал я лишь, что он зарабатывал на жизнь частными уроками.

Однажды вечером я, по своему обыкновению, сидел на крыльце под навесом лавки. Я думал о Мадемуазель. Я ни разу не слышал ее голоса. Она всегда проходила легко и тихо, как тень. Ее глаза, о, ее глаза – это тот восхитительно глубокий синий оттенок раннего весеннего неба, отраженного в талой воде. Я видел ее сегодня. Она почти выбежала из лавки, сопровождаемая хриплым хохотом Биноша.
Моя ненависть к Биношу достигла того предела, что все способы мести, какие только я мог измыслить, были ничтожно малы для утоления ее. Сколько раз в мечтах я заставлял его умолять о прощении, а потом он, дрожа, отпирал ящик и протягивал мне стопку писем, перетянутую алой лентой, и дальше мерзкий Бинош куда-то пропадал, а я с учтивым полупоклоном скромно подавал эти письма Мадемуазель, и… Особенно обидно было возвращаться из мира грез к прилавку, вздрагивая от окрика или подзатыльника Биноша и вспоминать с отвращением, что ничего не изменилось – я по-прежнему боюсь и ненавижу его, а Мадемуазель по-прежнему беззащитна.

Лил проливной дождь, и я наблюдал, как в луже у крыльца вскипают и лопаются пузыри, и вдруг на противоположной стороне тротуара я заметил Эмиля. Он был одет в смокинг, а на белоснежной груди его сидел, растопырив крылья, галстук-бабочка. Эмиль торопливо шагал, прикрывая мокрой насквозь газетой цилиндр, и по рукавам его смокинга сбегали вниз глянцевые струйки дождя.
- Эмиль! – закричал я и замахал ему рукой.
Эмиль одним прыжком перескочил лужу и оказался под козырьком лавки.
Я смотрел на него с восхищением. Он был необычайно хорош собой в этом наряде. В петлице белела гвоздика.
- Добрый вечер, - сказал он, отбросив мокрую газету. – А я, как изволишь видеть, иду в оперу.
- В оперу? – восхищенно выдохнул я.
Перед моим воображением промелькнули нагие танцовщицы, слоны, укротители тигров в красно-золотых одеяниях, - я совершенно не представлял себе оперу, и она казалась мне огромным цирком, где все поют и пляшут.
- Да, - сказал Эмиль, разглаживая манжеты, - Я иду в оперу.
- Ты идешь с дамой! – сказал я.
- С дамой, - улыбаясь, кивнул Эмиль. – Не знаю только, как я появлюсь перед ней в таком виде. Она приедет в экипаже, а я обещал ждать ее на ступенях оперы. У меня нет зонта, видишь ли. Я и смокинг взял взаймы у приятеля.

Нет зонта!
Все вскипело передо мной.
Я почувствовал себя чудовищно неблагодарным. Я всегда боялся обнаружить, что Эмиль в глубине души посмеивался надо мной и моим детским восхищением, а больше всего я боялся, что в один прекрасный день он просто пройдет мимо и не обратит на меня никакого внимания. Чем я мог заинтересовать его? Да ничем. Что я мог сделать для него? Ничего. Я мог только мечтать, что когда-нибудь, когда я сделаюсь совсем взрослым и разбогатею, то непременно привезу ему из дальних стран золотую шкатулку, в точности как ту, что я разбил, только лучше, и сделаю на ней гравировку, что-нибудь вроде «Помню. Вечно признателен» или «В память о спасении».

И вдруг Эмилю, которого я считал совершенным и неуязвимым, оказывалась нужна помощь, и более того – ему негде было попросить ее!

- У тебя нет зонта, - сказал я. – Послушай, Эмиль, я тебе сейчас дам зонт.
Медлить было нельзя. Я глубоко вздохнул, осознавая, что делаю необратимый шаг, сердце мое замерло перед благородством и величием поступка, который я собирался совершить. Я соскочил с крыльца, поднял булыжник и швырнул его в витрину. Осколки брызнули во все стороны.
- Ты что, спятил?! – изумленно спросил Эмиль.
- Иди за мной, - сказал я. – Мы возьмем зонт в лавке.
- Зачем было нужно разбивать витрину?
- Потому что мы сейчас возьмем то, что надо.
- Я не собираюсь грабить лавку! – вскричал Эмиль.
- Но у тебя нет зонта! – закричал я. – Ты не можешь идти в оперу без зонта! Поэтому изволь его взять!

Не знаю, что на меня нашло, но на Эмиля это подействовало. Он оглянулся на пустую темную улицу, пожал плечами и переступил через хрустящее стекло в провал витрины.

Я был как будто пьян. У меня не было ничего, и вдруг я ощутил себя властелином несметных сокровищ. Мне хотелось петь, плясать, разбрасывать по полу содержимое полок – я никогда не посмел бы сделать ничего подобного, если бы вошел через дверь, а не через витрину. Сердце мое стучало так, как будто сейчас выпрыгнет. Я не знал, что я сделаю в следующий момент – может быть, одним движением опрокину прилавок, или пробью стену одним ударом кулака, – мне казалось, что настал миг абсолютного всемогущества. Я желал щедрой рукой подарить Эмилю все содержимое лавки, все, от часов до чучел.
- Вот, возьми, - я схватил со стойки зонт. – Хочешь этот? Или этот? Или трость? И еще тебе нужны часы с цепочкой…
Говоря это скороговоркой, я на ощупь сгребал с полок шляпы, шейные платки, шахматные доски, подсвечники и прочие товары, и вперемешку сваливал их на пол перед Эмилем. Мне хотелось, чтобы он понял то чувство небывалой легкости, которое я испытывал, то чувство, с каким кладоискатель, открыв сундук, просеивает меж пальцев золотые монеты. Я был точно не в себе, и мне хотелось смеяться во весь голос.
- Ты с ума сошел, - напряженно прошептал Эмиль. – Это самый настоящий грабеж!
- Я скажу, что в лавку влезли воры. Хулиганы разбили стекло и ограбили ее. Бери же!
- Дай сюда зонт, - сердито сказал Эмиль. – Ты просто идиот.
Он схватил со стойки первый попавшийся зонт и перешагнул обратно через разбитую витрину. Потом обернулся.
- Я не советую тебе здесь оставаться, - сказал он. – Наверняка кто-нибудь видел, что это сделал ты.
С этими словами он раскрыл зонт и исчез в потоке дождя. Я остался один.

Громыхание сердца постепенно утихало. Я стоял посреди темной лавки, среди разбросанных товаров, и на меня начинал накатывать ужас. Сейчас поднимется тревога. Меня поймают и обвинят в грабеже. Хозяин наверняка скажет, что пропала уйма товаров. И к тому же я разбил витрину. Меня посадят в тюрьму и отправят на каторгу.
Трясущимися руками я запалил свечу. В свете свечи все выглядело еще более скверно. Надо было что-то делать, и немедленно. Я убегу, подумал я. Отправлюсь в Марсель и стану юнгой. Я с грохотом выдернул ящик из-под прилавка, выволок из него конторскую книгу и опрокинул на нее свечу. Пламя занялось. Горящая книга полетела в кучу вещей на полу.
Но нужно было еще кое-что сделать. Моя прекрасная белокурая Мадемуазель. Я не мог бросить ее в беде.

Топор лежал в нижнем, незапертом ящике конторки. Я бил топором по дереву, откалывая щепки, крушил его с яростью, воображая, что сокрушаю ненавистный череп хозяина. Как знать – если он вошел бы в этот миг, возможно, я так и поступил бы. Я плакал, но не от обиды, а от злости. Последний удар я нанес, заколачивая крест в могилу Эмиля, которого тоже ненавидел за то, что он не оценил моей жертвы. Тогда планка ящика хрустнула и сломалась вдоль, провалившись внутрь. Я выломал ее, действуя лезвием топора как рычагом, и, благовейно трепеща, просунул обе руки в ящик. Внутри перекатывалась бутылка. Но помимо бутылки, пальцы нащупали что-то еще. Шелестящая пачка бумаг.

Я вынул их. В свете разгоравшегося пожара они разлетелись по полу.

Они не были перевязаны алой лентой. Это вообще были не письма.

Это были счета из прачечной.
Tags: все прочее литерату, сны
Subscribe

  • Тебя я узнаю, ты сын того героя

    Ходила посмотреть "Финрода" из зала :) Ооо, ужасно вдохновительно. Мне очень нравится эта новая постановка. Все зайки.

  • (no subject)

    Сегодня проснулась в полчетвертого утра оттого, что в квартире на полную громкость играла музыка из третьих Героев. В соседней комнате на столе…

  • (no subject)

    Кстати, я же в кои-то веки сходила на отечественный фильм - Майора Грома. Впечатления очень приятные, видно, что фильм сделан с любовью. Питеру…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 13 comments

  • Тебя я узнаю, ты сын того героя

    Ходила посмотреть "Финрода" из зала :) Ооо, ужасно вдохновительно. Мне очень нравится эта новая постановка. Все зайки.

  • (no subject)

    Сегодня проснулась в полчетвертого утра оттого, что в квартире на полную громкость играла музыка из третьих Героев. В соседней комнате на столе…

  • (no subject)

    Кстати, я же в кои-то веки сходила на отечественный фильм - Майора Грома. Впечатления очень приятные, видно, что фильм сделан с любовью. Питеру…